Птица открыла второй глаз.

Это был все тот же младенец. Ему было уже три месяца. Он сидел на вершине термитника.

О нем забыли. Он был совершенно голый. Один на целом свете. Он сучил ножками.

Птица спрыгнула с баобаба, чтобы его съесть. Но сильный термит толкнул ребенка головой внутрь термитника. Птица проглотила термита и сам термитник, но не смогла достать ребенка, забившегося вглубь - в земляной ход термитов. Вход в него был слишком узок для того, чтобы птица могла втиснуть в него свой толстый клюв. Тогда птица снова уселась на свой насест, но уже больше не спала.

Ничто не шевелилось. Бах-бух-в-железный-гонг-ух! Ух! Кто-там-бьет? Что-кует? Бах-бух!

Птица моргнула. Это был тот же самый младенец. Ему было уже шесть месяцев. Он работал в кузнице. От ярости птица ощетинилась перьями.

- Что?

Били молотом по железу.

- Что? Что? Средь бела дня!

Разные личинки, слепой народец, суетились вокруг кузницы.

Тысячи червей вылезли из земляных нор. Все таскали тележки с рудой и углем и сваливали это в кучу, огромную кучу. Птица спрыгнула с баобаба. Сначала она принялась поедать червей и личинок, но это оказалось не так-то просто, ведь их было видимо-невидимо. Потом она попыталась поймать ребенка, но он сидел в кузнице. Тогда птица съела кузницу. Ей стало очень не по себе, так как в кузнице было полным-полно здоровенных кусков железа и видимо-невидимо металлических стружек.

Когда она попыталась поймать ребенка, тот убежал и спрятался в куче руды и угля. Птица прибежала за ним следом, но стала она уже тяжелой-претяжелой. Она начала клевать кучу и проглотила весь уголь и всю руду, а было их видимо-невидимо.

Птица проглотила огромную кучу, а ребенка нигде не оказалось. Она нашла только маленькую шкатулку, ослепившую птицу своим ярким, как солнце, сиянием. Тогда птица проглотила шкатулку и задремала.

Она не была еще сыта, но стала такой тяжелой-претяжелой, что не смогла взобраться на баобаб. Поэтому она улеглась прямо на землю и крепко заснула. Она спала. Ничто, не шевелилось.