От всего сердца нальют им медовухи, а потом — сраму не оберешься.

— Ярослав, — крикнул он вдогонку, — глянь, чтобы новики твои девок не портили по кустам. Руки вырву, и все остальное хозяйство.

— Знамо дело, — буркнул Ярослав в бороду. — Среди своих, не во вражьих землях.

— То-то и оно, что тут уже все наше, — согласился Басманов. — Воевали, так и нечего девицам подолы задирать у коновязи и стога палить, облившись хмельным.

— Прослежу уж, княже. У меня не забалуешь. Хозяин встретил князя, как полагается. Видно, с самой зарей велел свинью забить, паре гусей шеи свернуть, да запечь все это с прошлогодними дарами пышного сада. С маслом да с кашей — любо-дорого…

Басманов впервые за долгое время потешил утробу простой и незамысловатой крестьянской едой, не забыв и про грибочки в сметане, и невесть как забредшей сюда белужиной копченой с ромейскими оливками. От вина кислого, ревельского, отмахнулся, а меды испробовал.

— Крепко сидишь тут, Пахом Егорыч, — заметил он. — Хозяйство не на бегу ставил, не на седьмицу ладил, так?

— Верно, — согласился польщенный хозяин. — Правда, кой-чего тут было от прежних, но везде руку понадобилось прикладывать. Все-то у них, немчуры поганой, кувырком да поперек, тетка их подкурятина. Даже нужду, прости княже, справляли, словно кобели бродячие, за огородом, в шиповник. Так что ямку рыть, да торфом усыпать пришлось, с этого и начали обустраиваться на Балтике, даже вперед того, чтобы баню рубить.

Басманов, вспоминая, что и сам, грешным делом, все поутру нужное совершил в зарослях шиповника, чуть не подавился.

— И впрямь на века строишься, — сказал он, цепляя на резную двузубую палочку копченое поросячье ухо. — И как поспел, не уразуметь мне? Ведь едва-едва рать отшумела на здешних берегах.

— Так и успел, — усмехнулся Егорыч, — что шел вместе с той ратью. Сперва ертаул, потом головной полк, потом я с челядью и рухлядью на санях, а затем уж и главный полк.