Силвест выдвинул ящик и достал из него имитационный картридж — серый брусок без всякой маркировки, вроде кафельной плитки. В верхней части бюро, набитого всякой электроникой, была прорезь. Чтобы пробудить сознание Кэлвина, требовалось лишь вложить в эту прорезь картридж. Тем не менее Силвест продолжал колебаться. Прошло много времени — по меньшей мере несколько месяцев — с тех пор, когда он последний раз возвращал Кэлвина к жизни, и та последняя встреча прошла исключительно скверно. Он тогда же поклялся, что в следующий раз оживит Кэлвина только в случае кризисной ситуации. Теперь следовало определить, наступил ли сейчас кризис и так ли он силен, чтобы оправдать пробуждение. Дело осложнялось еще тем, что советы Кэлвина были надежны лишь в пятидесяти процентах случаев.

Силвест вложил картридж в прорезь.

Из света и теней, словно по волшебству, в середине комнаты соткалась фигура Кэлвина, сидящего в своем кресле, достойном средневекового феодала. Изображение было реальнее любой голограммы — присутствовали даже теневые эффекты, — поскольку создано оно было на основе записи образа отца, хранящегося в зрительной памяти самого Силвеста. Восстановленное на бета-уровне «Я» Кэлвина представляло его таким, каким он был на вершине своего успеха, то есть когда ему было около пятидесяти, в славные дни Йеллоустона. Странно, но он все же выглядел старше Силвеста, хотя в реальном времени изображение было на семьдесят лет моложе. Сам Силвест уже восемь лет как перешагнул в третье столетие, но омоложение, которое он прошел еще в Йеллоустоне, было совершеннее, чем во времена Кэлвина.

Если не считать этого различия, то их фигуры и черты лиц были почти идентичны. На губах обоих играла одна и та же ироническая улыбка. У Кэлвина была более короткая стрижка, и одет он был в стиле щеголя эпохи Демархов