Трудно было придумать более бессмысленное занятие! Со злости я метнул свой багор, как гарпун, в щель между "Виксеном" и "Вильмой". Несколько зевак с борта "Вильмы" весело наблюдали за мной. Один из них попытался сострить насчет ловли акул.

— Загарпунил? — спросил он меня с дурацким смешком.

Я с трудом извлек багор из воды. За что же он там зацепился? Я бросил багор на палубу и увидел на лезвии кухонного ножа волокна синего цвета.

— Кого загарпунил? Штаны? — продолжал упражняться в остроумии тощий белобрысый парень с "Вильмы".

Комок подкатил у меня к горлу. Как бы я хотел, чтобы эти зеваки наконец заткнулись! Чтобы убрались ко всем чертям! Голова раскалывалась. Я пошел в каюту за лекарством. Главное — ни о чем сейчас не думать. Отключиться. Так я поступал всегда в мою бытность журналистом, пока не сделался капитаном парусника.

Я не хотел ни на кого переваливать эту грязную работу. Даже на Пита. Я заставил себя окунуться в ледяную вонючую воду и начал спускаться по веревочной лестнице.

Я знал корпус "Лисицы", как свою каюту. Мне удалось довольно быстро нащупать ногой винт. На нем болтался мешок с чем-то твердым. Мешок был прижат к корпусу лопастью винта.

С "Лисицы" ко мне свешивались головы, среди них была и голова Пита. Я спокойно сказал:

— Прогони всех и отключи декомпрессоры.

Декомпрессоры уменьшали давление на цилиндры двигателя, позволяя винту свободно вращаться. Я слышал, как Пит что-то крикнул. Головы исчезли. Я толкнул ногой мешок. Лопасть винта сдвинулась, и мешок высвободился. Он скользнул по моей ноге и начал медленно всплывать. Я присмотрелся.

Это был не мешок, а скорее большая сумка цвета морской волны.

Над моей головой гудели взволнованные голоса. Кто-то сострил про мешок картошки, но оборвал фразу, не закончив, потому что эта штука вдруг перевернулась. Я разглядел ряд серебристых кнопок, пуговицы.