– Вы меня три часа продержали в участке, все выспрашивали и выпытывали, – еле слышно произнесла она. – Чего вам еще надобно? Чего еще хотите? Может, вы думаете, я знаю, кто убил моего сыночка?

– Не волнуйтесь, сеньора, – сказал Литума. – Я ухожу, не стану вас больше тревожить. Спасибо вам. В случае чего мы вас известим.

Он поднялся, пробормотал: «Спокойной ночи» – и вышел, не подав донье Асунте руки – боялся, что рука его повиснет в воздухе. Нахлобучил фуражку. Прошел несколько шагов по немощеной улочке Кастилии под яркими бесчисленными звездами – и успокоился. Гитара смолкла; слышались только гомон детворы – дрались ребятишки или играли, понять было нельзя, – да голоса женщин, болтавших у дверей, да лай собак. «Что это со мной? – подумал Литума. – Что это мне неймется? Бедный Паломино. Да и мне тоже не повезло: как беспечно и бездумно жил я, пока не узнал, что на свете существуют такие звери». Теперь убитый стал казаться Литуме совсем маленьким мальчиком, добросердечным и послушным – мухи не обидит.

Он подошел к Старому Мосту, который соединял два берега Пиуры, но вместо того, чтобы перейти его и вернуться в город, отворил дверь в «Рио-бар». В горле у него пересохло. «Рио-бар» был пуст.

Не успел Литума сесть на табурет, как появился хозяин заведения, Мойсес, человек до того лопоухий, что его прозвали Нетопырем.

– Тебя и не узнать в форме, – сказал он, ставя перед Литумой стакан сока. – Ишь вырядился как на карнавал. А «непобедимые» где?

– В кино пошли. – Литума жадно осушил стакан. – А мне уж скоро в Талару возвращаться.

– Веселые дела с этим несчастным Паломино. – Мойсес протянул полицейскому пачку сигарет. – Правда, что его охолостили?

– Да нет, не то что охолостили… – морщась, промычал Литума. Первым делом все непременно осведомлялись об этом, вот теперь и Мойсес примется шутить на эту тему. – Не охолостили, но крепко изуродовали.