Донья Асунта, вытирая слезы краешком юбки, покачала головой. Вдалеке по-прежнему звенели струны гитары, и Литума, отлично сознавая всю нелепость этой мысли, подумал вдруг, что это Паломино Молеро сидит сейчас во тьме на берегу реки, глядит на луну и играет на гитаре.

– Никто его не забирал, – еле вымолвила донья Асунта. – Никто не принуждал. Он сам пошел, добровольно. Хотел в авиации служить. Вот сам и отыскал себе погибель.

Литума молча глядел на нее. Донья Асунта была мала ростом, босые ноги ее едва доставали до полу.

– Сел в автобус, поехал в Талару, на базу, и сказал, что хочет служить в авиации. Сам напросился, бедненький мой сыночек, сам к смерти пошел. Сам! Сам!

– Чего ж вы не рассказали об этом лейтенанту? – спросил Литума.

– А разве он спрашивал? О чем спрашивали, о том и рассказывала.

Верно. Ее спрашивали, были ли у Паломино враги, угрожал ли ему кто-нибудь, не случалось ли ему поссориться или сцепиться с кем-либо, не было ли у кого-либо повода мстить ему, не говорил ли он матери, что собирается сбежать с авиабазы. И на все вопросы она тихим голосом отвечала: нет, никто, никогда. Лейтенант в самом деле не спросил у нее, добровольно ли пошел Паломино в армию или же его призвали.

– Что же, ему хотелось быть военным? – удивился Литума. Паломино оказывался совсем не похож на того мальчика с гитарой, которого он себе воображал.

– Сама в толк никак не возьму! – заплакала донья Асунта. – Зачем ты это сделал, сыночек? Куда тебе в летчики?! Зачем тебе в Талару? Самолеты-то разбиваются, хочешь, чтоб я ни днем, ни ночью покоя не знала? И как ты мог решиться на такое, словечком не обмолвившись? «Если бы я раньше сказал, ты бы меня не пустила, мама». Так зачем тебе это, Паломино? «Мне надо жить в Таларе, мама. Это очень для меня важно. Вопрос жизни, мама».