Девушка наконец оседлала его и, чувствуя, как его плоть заполняет ее, изогнулась дугой и прошептала:

— Ты и впрямь самый восхитительный из всех жеребцов! — Голубые глаза Мэри непроизвольно закрылись, и она выдохнула: — Какой же ты большой! Ты невероятно громадный! — раздавался ее шепот в полутемной комнате, освещаемой лишь сполохами огня из камина.

Сейчас, проведя в постели сорок восемь часов, они занимались любовью уже не с такой ненасытностью, как оказавшись здесь впервые. Они делали это размеренно и неторопливо, смакуя наслаждение и выпивая его до последней капли. В какой-то момент Джонни проник в нее слишком глубоко, и девушка невольно вскрикнула.

— Прости меня! — проговорил он извиняющимся тоном и нежно прикоснулся пальцами к ее раскрасневшимся щекам. — Я сделал тебе больно?

— Все хорошо, — ответила Мэри, на секунду приоткрыв глаза. Страсть настолько переполняла ее существо, что она едва могла говорить.

Тем не менее Джонни пообещал себе впредь более внимательно следить за собой и не увлекаться. Девушка была слишком хрупкой, и причинить ей боль можно было любым неосторожным движением.

Усталый всадник вновь пришпорил скакуна. До Голдихауса оставалось уже совсем немного, и он перестал думать о том, что конь вконец измучен. До конца этой изматывающей скачки оставалось менее тысячи ярдов

И, услышав его слова, мужчины окаменели, словно статуи.

Джонни не подозревал о переполохе, что в эти минуты уже царил в доме. В свое время он намеренно выбрал себе комнаты с таким расчетом, чтобы они находились подальше от помещений, где с утра до вечера кипела повседневная суета. Кроме того, в данный момент его внимание было сосредоточено совсем на другом.

Руки Мэри Холм были крепко сплетены вокруг шеи Джонни. Размеренно двигая бедрами, она изо всех сил прижималась разгоряченным влажным телом к его груди, и дыхание вырывалось из ее горла резкими толчками.