— За что же ему спасибо говорить, если он-то и разорил Куприянова?

— Господь с вами! Что вы такое говорите! — бросив тряпку и крестясь, воскликнула Прасковья. — О таком человеке — да такие слова! Грех!

— Ну ладно, тетя Прасковья, мойте пол, а я в лавочку схожу.

Стемнело, когда я разыскал дом Куприянова. На всей улице только в этом доме и светилось окно. Пахло свежеструганым деревом и краской. Проворный народ — лавочники: уже успел и вход с улицы сделать. Я толкнул дверь—над головой звякнул колокольчик. За прилавком, обитым оцинкованным железом, стоял крепко сложенный мужчина с черной седеющей бородой, а перед стойкой двое парубков пальцами разрывали тарань, с чмоканьем сосали ребрышки и запивали пивом. Я сказал:

— Здравствуйте.

Все трое ответили:

— Здравствуйте.

А парубки еще и пригласили:

— Пожалуйте с нами.

Сдвинув брови, я холодно сказал:

— Меня интересует, господин лавочник, по какому праву вы продаете моим ученикам негодные тетради. При этом дерете с них по три копейки, тогда как вашей тетради цена полушка.

Лицо бородатого из приветливого сразу сделалось каменным.

— А позвольте, в свою очередь, спросить вас, господин: по какому праву вы требуете от меня отчета?

Такой ответ меня вполне устраивал: он давал мне основание продолжать выпады против наглого купца-выжиги.

— По праву здешнего учителя и честного человека! — воскликнул я запальчиво. — А если еще не понятно, то знайте, что вы наживаетесь за счет крестьянского труда, что вы тормозите народное просвещение, что вы паук, выжига, мироед… — И пошел, и пошел честить.

Парубки перестали чмокать и с каким-то, как мне показалось, радостным изумлением переводили глаза с меня—на лавочника и с лавочника — на меня. Бородатый хмурился, хмыкал, укоризненно качал головой, но так меня и не прервал, пока я не израсходовал весь запас бранных слов и не умолк сам. Только после этого он ответил, да и то очень коротко: