Эти твари любят старые картины, портреты и мрачные пейзажи.

Переходят из одного в другой, как в обычные двери. Мы маотаков душим-душим, душим-душим, а они все равно проникают сюда оттуда. Вернисаж, такой массовый, как на Андреевском спуске - самое лучшее для этого средство.

Идем по малой стрелке. Упираемся в человека. Он стоит среди толпы, как островок, течением омываемый. Одет во все черное. Волосы грязные, до плеч, черно-бурые. Глаза блестят.

Тоже черные. Губы бледные. Лицо прямоугольное, белое, вытянутое. Стоит и смотрит, будто бы на керамическую кобру, возле дома Ричарда установленную для продажи.

Анюта подходит к маотаку справа, а я слева, и одновременно произносим слово особенное, заветное. Глаза маотака стекленеют. Анюта говорит ему:

- Пошли с нами.

И он идет. Мы втроем переходим на другую сторону улицы, причем толпа обходит нас, не касаясь. Спускаемся чуть ниже и исчезаем в узком переулочке, где нет людей. Дворик. Зеленый, солнцем залитый. Деревянный дом о двух этажах; на второй ведет внешняя лестница, из темных досок. Кусты, пара деревьев - вишни и слива. С другой стороны - стена кирпичная, старорежимная.

Припираем маотака к ней спиной. Опять слово заветное произносим. Потом я говорю:

- Привет, горемычный. Hу что, уходить будем?

- Бар роин ла элоиарн ка зетак ка зетак! - будто кашляя, отвечает маотак.

- Ты по-нашему говори, - замечает Анюта.

- Мар дебо араик! Ваши полномочия не распространяются на этот квадрат!

- Да что ты, - презрительно отзывается Анюта. Я добавляю: