Силю Салех нашел под мостом морозной ночью - тот уже уснул; Бублика отбил от озверевшей толпы на рынке, когда того поймали на воровстве; я, сбежав из интерната, пытался утопиться в пруду - Салех нырнул за мной и разбил бутылку водки, там было мелко… И только Первуня - самый младший из нас - просто плакал, сидя на поребрике. Плакал оттого, что хотел есть.
Приводя очередного мальчишку в подвал, Салех говорил Морготу одну и ту же фразу:
- Ну ты посмотри, какой маленький!
Словно мы на самом деле были котятами. Когда «котята» выздоравливали, отъедались и успокаивались, Салех терял к ним всякий интерес. А Моргот пожимал плечами и повторял: «Навязались на мою шею». Но он не искал способа избавиться от нас и «передать в хорошие руки», даже никогда не говорил об этом, принимая наше присутствие в подвале как должное.
Мне пятьдесят два года. Я не знаю, что им двигало. Я не понимаю его - почему? Он не был ни добрым, ни жалостливым, в отличие от Салеха, он не лил над нами пьяных слез - он нас не прогонял… Кто-то мог бы посчитать нас бесплатной прислугой - мы готовили, бегали в магазин, убирали в подвале, стирали белье, носили воду, но, честное слово, одного Бублика хватило бы на это с лихвой. Нас же было четверо, и времени на игры у нас оставалось предостаточно. Сейчас мне кажется, что Моргот нуждался в нашей бескорыстной любви. Тысячи людей заводят собак, чтобы увидеть в чьих-то глазах беззаветную преданность, чтобы кто-то бежал тебе навстречу, когда ты возвращаешься домой. Но четверо мальчишек отличаются от одного маленького спаниеля - за нашу преданность Моргот платил гораздо дороже, чем владелец четвероногого друга.