- Белого, Блока, Багрицкого, Есенина, Маршака, Рождественского, Евтушенко, Высоцкого, Цветаеву... Черт, забыла уже, но много кого мы читали... Сейчас я ни одного стиха уже не помню.

- И как люди реагировали? Я помню, я видел, - он усмехнулся. - Те, кто не крутили пальцем у виска, стояли и слушали. Им нужны были сказки, и вы им их дали...

Мы замолчали, и некоторое время шли, не говоря ни слова, а потом Менестрель снова спросил у меня:

- Почему ты так одинока?

- Что? - я вздрогнула. - Hе знаю. Может потому, что я не верю в любовь.

- Да? - он удивился.

- Любовь - это всего лишь одиночество вдвоем.

- Hо все же вдвоем, а не со всем миром, - Менестрель зябко передернул плечами. - Сейчас рядом с тобой весь мир, а когда любишь, то один человек. И этого, обычно, хватает.

- Hо ты же не одинок, хотя тоже со всем миром...

- Я его люблю. Я люблю мир и людей в нем живущих, а ты - нет. Именно в этом разница между нами. Именно поэтому мои сказки слушают, а о твоих лишь знают "по слухам". Мои сказки живут в этом мире, а твои лишь в его воображении, в его душе.

- Вот так... - я усмехнулась. - Как я могу любить этот мир? За что?

- "За что" не любят. Любят просто так...

Мы снова молчали несколько сотен шагов.

- Помнишь, ты говорил, что хотел бы съездить в Париж. И как? Съездил?

- Ага, - Менестрель улыбнулся. - Съездил.

- Hу и какой он, Париж?

- Такой же, как и все старые города. Он обременен великой историей и кучей достопримечательностей. Он тащит с собой весь этот багаж, заботливо его оберегает, сдувает пыль и, время от времени, разрешает его рассматривать. Он такой же, как и все остальные старые города. Брюзжит, страдает от насморка и не замечает Лувр и Эйфелеву башню.