Нет.

Порой, глядя в тусклую тьму ночей, он чувствовал, как внутри неуклюже ворочается кто-то огромный, древний, как страх, свивая черное стылое тело в тугие кольца.

Трогает сердце холодной склизкой лапой и с вялым удивлением бормочет себе под нос:"

Как, ты еще жив?"

И он зажмуривался до рези в веках, чтобы случайно не встретиться с ним взглядом в мутных оконных стеклах.

Хотя и сам иногда изумлялся: "

Почему?"

А потом понял.

Ненависть.

Ненависть стала его болезнью, сумасшествием, и самым сильным наркотиком. Проникла в его обмен веществ, осела в костях, растворилась в крови и пропитала дыхание.

Она давала ему силы, каждый день, швыряя в безумный костер ярости и злобы антрацитовые поленья и, заставляя его корчиться на игле черного пламени.

..Stop..

..FF..

..Play..

...Дни тянулись толстой мохнатой нитью, наматываясь колким серым коконом, и он со скрежетом, скрипом вращался, бился сумасшедшим волчком, накручивая слой за слоем, миг за мигом, суету, смрад и тлен всех секунд. Еще пол-оборота и еще, и еще.

Боясь остановиться, сбиться хоть на мгновение с монотонного, вводящего в душный транс, ритма. Потому что остановиться - это вздохнуть и понять, что веретена-то, стержня-сердца собственно и нет. Совсем.

И дни ветхим полотном савана уходят в черную пустоту, тщетно пытаясь, крест накрест закрыть, закутать, запеленать в семь слоев бесстыдно распахнутую бездну бывшей души.

Смешно.

Способен ли человек вместить Небо?

А Небо человека?

Кто глубже? Швырни с размаху на весы, да смотри, крепко держи, не колеблясь рукой, тем, кто отступит, обещан покой.

Смотри.

Смотри, как вздох за вздохом твое время уходит листопадом, вихрем безумных листьев тонет в гулких пустых колодцах зрачков, падает, падает и никак не может достичь дна.

Так и плывет заледеневшим хороводом ломкого золота.