Такое суждение о первооткрывателе «принципа удовольствия», слывущем главным апологетом сексуального наслаждения, может вызвать удивление, но факты говорят об этом довольно ясно и не оставляют места для сомнений. Я еще вернусь к этим утверждениям и при веду свидетельства, пока же достаточно сказать следующее: учитывая одаренность Фрейда, культурную атмосферу, специфические общеевропейские, австрийские и еврейские влияния, его стремление к славе и отсутствие у него чувства радости жизни, можно представить себе, что он должен был пуститься в авантюру познания, если хотел реализовать свои жизненные устремления. Могли существовать и иные личностные черты, объясняющие эту особенность Фрейда. Он постоянно ощущал, что его жизнь подвергается опасности, чувствовал себя преследуемым, преданным, а потому вовсе не удивительно его стремление к надежности. Для Фрейда — если рассматривать его личность в целом — в любви не было надежности; он признавал лишь ту надежность, которую давало познание, и потому ему было необходимо завоевывать мир интеллектуально, дабы избавиться от сомнений и чувства неполноценности.

Джоне, рассматривающий страстную любовь Фрейда к истине как «глубочайшую и сильнейшую движущую силу его натуры», как «единственную силу, приведшую его к новаторским открытиям», пытается объяснить эту любовь в русле ортодоксальной психоаналитической теории. В соответствии с нею он указывает, что стремление к познанию «питается могущественными мотива ми, возникающими в раннем детстве из любопытства к первичным фактам жизни» (смысл рождения и то, что к нему привело). Я полагаю, что здесь совершенно неудачно смешиваются любопытство и вера в разум. У личностей, отмеченных любопытством, можно обнаружить ранний и особо сильный сексуальный интерес, но между этим фактором и страстной жаждой истины связь не велика. Не более убедителен и другой довод, при водимый Джойсом.