- Спасите ее. - умолял Пантелей и ходил по хате из угла в угол. Господи, помилуй... Спасите ее...

Ее спасли, комок мертвой плоти закопали далеко в степи. Вера через год поправилась, но с тех пор у нее не прекращало течь молоко - всегда много и всегда вкусное. И в глазах появился какой-то тусклый отчаянный свет.

Струйка молока с отчетливым журчанием билась в жестяную воронку и стекала в бутыль. Она глянула на свет, сквозь мутное стекло - уже больше половины. Ему, пожалуй, хватит.

- А когда ребеночек появится, ты привози, они меня любят.

Ванька молча округлил глаза, до этого момента он не задумывался о таких вещах.

- Да, да... Я еще приеду. Спасибо Вам. - Он заткнул за пояс бутылку и взобрался на лошадь.

- Жалко твоего брата.

- Жалко.

- Сколько годков то ему?

- Э... не помню. Я поехал. Спасибо.

- Езжай.

И опять - раскаленным упругим кулаком в лицо, шепот сохнущей без дождя травы, и гулкий перестук по земле.

Он сразу, не заезжая к Федору Иванычу, направился к дому. Во дворе несколько хуторян сколачивали длинные столы. Hи отца, ни матери не было видно. Ванька зашел в дом, и держа в руках теплую бутылку с молоком направился к брату.

- Hе ходи туда. - Фекла неожиданно вынырнула из полумрака комнаты. Умер он.

- Как умер?

Тетка перекрестилась и пожала плечами.

- Бог дал, бог взял.

- А я вот ему молока принес, - Ванька поднес бутыль к глазу и потряс ее, - свежего.

- Где ж ты его взял-то?

- Hа Большой ездил. Там такая... - "Hу, чистые змеи...". Ванька замер. Пристально вгляделся в бутылку. И вдруг заговорил:

- Господи, дай им счастья. Дай, всем сердцем тебя молю, заклинаю, душу свою мертвую, пропащую заложу, продам, подарю, но сделай их счастливыми, ведь если нельзя счастья все даром и немедленно, то дай его частичку хотя бы им сирым и обиженным. Ибо искупили они грехи своих отцов жизнью своей, ибо нет у них выбора, ибо пути их исповедимы, ибо души их чисты, как глаза твои, Господи.