Ее похоронили на лугу возле ольшаника.

В деревне не имелось своего кладбища, а ближайшее располагалось за четыре километра. Hикто и не думал тогда о нормальных похоронах. Hочью бомбили Вязьму, за двадцать пять километров видели зарево, а днем бомбардировщики налетели на нашу станцию, деревянные обломки железнодорожных вагонов долетали до самой деревни.

Мать девочки ушла с другими беженцами, в сторону Перелесья. Шаль осталась в могиле дочери, и бабушка отдала несчастной свое лучшее покрывало.

Я с ужасом осознал, что "муравейник", который я пару раз пытался раскопать, - могила. С тех пор я побаивался этого места, и, шагая за молоком, старался не смотреть туда.

В тетради нет записей о первой любви, отсутствуют даты и привычные для обыкновенных дневников обращения, вроде "Ты мой единственный друг, и одному тебе я поведаю эту тайну".

Почему-то, записи в тетрадке производят "взрослое" впечатление.

Эмоции и коротенькие наблюдения изложены мелким подчерком, аккуратно и систематизировано. Есть сноски и примечания. Размытые места позже поправлены и дописаны.

Hе знаю, что тогда на меня находило, словно подозревал, что будущее не прощает ребячества над прошлым, требует аккуратности изложения, а не удовлетворения сиюминутных графоманских потребностей.

Я относился к ведению тетради серьезно, прорывалось что-то настоящее, управляло мыслями, заставляло прилежно, высунув язык, корпеть на неудобном бревне, поправлять постоянно слетающую с колена тетрадь, хлопать злющих комаров и скидывать мелких коричневых гусениц, опускающихся сверху на тонких паутинках.

Иногда я с досадой обнаруживаю, что мне хочется быть похожим на себя тогдашнего. Может, так оно и должно быть?

Знание, которым мы набираемся всю жизнь, растворяется в повседневности, а потомкам остаются те же, мало изменившиеся, учебники. Ходячая энциклопедия умеет мыслить, и редко - чувствовать.