Может быть это хорошо, что у меня дочка - с ней по крайней мере не приходится играть в войну. Тут поневоле станешь пацифистом. Я ей лучше что-нибудь нарисую или слеплю. Она необыкновенно развита для своих четырех лет, но вот читать не хочет. Я, вот, в ее годы... Hет, в ее годы - не помню. Свою первую открытку я подписал в пять лет. Да, точно: в пять лет я лежал в больнице с больным сердцем и под руководством бабушки подписывал новогодние открытки. И что это мне дало, мое умение писать и читать? Hе хочет она учить буковки - и ладно, значит ее время еще не пришло. О чем, интересно, думают девочки в этом возрасте? Я, кажется, думал о девочках. Hе знаю, почему, но они меня привлекали. Вот, помню, в садике меня застукали за тем, что я в постели занимался онанизмом. Hемая сцена: воспитатели с красными лицами, ничего непонимающие дети и я, тоже ничего непонимающий. Мне ничего не говорят, но что-то вечером говорят моей маме. Я не слышу, что ей говорят, но догадываюсь, что это как-то связано с тем, что произошло днем. Да, но ведь с девочками я этого не связывал: я просто сделал вывод, что это плохой поступок, от которого сначала приятно, а потом стыдно и неуютно. А если бы у меня был отец, что бы он сказал по этому поводу? Если бы он был жив, я бы его обязательно спросил, но сначала его не было, а потом ему проломили голову и он умер.

Вот теперь все готово к встрече любимого ребенка: я проветрил квартиру, подмел и вытер пыль, все расставил по местам и приготовил ужин. Я даже побрился. Теперь надо ждать звонка, а потом можно вынуть мороженое из морозильника и отправляться встречать.

Прошло еще полчаса, но никто не звонит. Я закурил и набрал номер бывшей жены. Долгие гудки, а потом короткий разговор. Дочку сегодня не привезут. Она проснулась с температуркой, приезжай завтра сам...

Я долго сижу и ни о чем не думаю. Просто как-то пусто стало в душе, темно и холодно. Сижу и ем мороженое, которое успело немного растаять. Какого черта я женился? Зачем мне это было нужно? Я наверное любил.