В тот момент мне было уже все равно. Я знал — выхода нет. Механическими движениями в отчаянии я все же пытался отбиться от своры, но их было слишком много. Они были в ярости, а я безоружен. На языке появился соленый привкус крови. И с каждым новым укусом боль пронзала все тело теперь сплошь покрытое "ласками четвероногих друзей". Лишь я упал, накинулись все остальные. Клочья моей плоти разлетались кругом, а приторно сладкий воздух летнего теплого вечера наполнился ароматом смерти. Странно все как-то. Еще вчера я заходил сюда: на псарню, и властным тоном вопрошал: — Здорово, ребята, — с ухмылкой говорил я, — как дела? — Терпимо. Сегодня одного недотепу поймали — пируем. Он случайно забрел, но слишком поздно понял, что ему здесь не место, — мне стало жутковато, но виду я не подал, — Как настроение? Идешь с нами сегодня по сучкам? вся его речь искусно переплеталась с отборным четырехэтажным лаем. — Пошел на ГАВ! — я уверенно хватал собеседника за загривок, безжалостно смотрел ему в глаза и говорил: "За базаром следи!". Он забивался в угол, сердито скалился, но ответить столь же дерзко не решался. Мне нужен был статус неприкасаемого командира, иначе с ними нельзя. В такие моменты я обычно лез в карман и проверял Смит&Вессон. Слегка касался курка и вспоминал ситуации, когда он меня выручал. Страх? Нет, скорее чувство собственного бессилия перед одичавшей сворой. Ну почему из маленьких ласковых щенков вырастают озлобленные мерзкие твари? Видимо все дело в псарне… — ГАВ! Ахххрp! ГАВ! — многозначительно говорил первый. — ГАВ! ГАВ! ГАВ! — еще более туманно выкрикивал второй. Я не мог уже уйти отсюда.