До самого вечера люди не могли говорить ни р чем другом, кроме подвига Данира и Поскына.

На другой день от баскака вернулся Куркур. Он тотчас приказал привести Шомходжу — самого большого труса в этом городе. (Потому-то Куркур и сделал его своим главным доносчиком.) Представ перед Куркуром, Шомходжа затрепетал от страха.

— Ну, рассказывай, как вы жили тут без меня. Никто не говорил ничего дурного обо мне или о баскаке? — строго спросил Куркур.

Заикаясь, Шомходжа залепетал:

— У-у... Куркур-ага, в ваше отсутствие... э... э... здесь произошли большие и необыкновенные события...

— Рассказывай живее!

Шомходжа покосился на дверь и, понизив голос, продолжал:

— Здесь был крысиный праздник...

— Какой еще такой «крысиный праздник»?!

— Храбрецы Поскын и Данир били... э... э... били барабаны... собрали... э... э.... народ... все их хвалили... э... э...

— Ну, заладил свое «э» да «э»! Кто такой этот... как его?.. Дан... Дан...

— Данир? Э... э... я и забыл сказать о нем., В наш город пришел... э... э... чужой джигит...

— Что?! — сразу насторожился Куркур. ...

Наконец Шомходжа кое-как справился с рассказом. Выпучив глаза, Куркур растерянно слушал его.

«Что делать? — соображал он.— Взять джигит под стражу или сначала вызвать к себе и допросить? А не лучше ли вернуться к баскаку и поведать ему обо всем?»

Но Куркуру не пришлось долго ломать голову. Ему доложили, что Данир сам пришел к нему. Тут Куркур испугался еще больше. Он вовсе не хотел оставаться с джигитом наедине.

— Ладно, пусть ждет меня на площади,— поспешно сказал он,— Я буду разговаривать с ним при всех.

Данир пришел на площадь, а там уже собрался народ. Людям не терпелось узнать, о чем будет говорить Куркур с Даниром.

Опираясь на палку, появился и сам Куркур. Сутулый, длинный, с косматыми черными бровями, нависшими на самые глаза, и длинными усами под крючковатым носом, он важно прошел к большому камню. На этом камне он восседал в торжественные дни.