Кто-то, шедший сзади, наткнулся на нас и глухо, неразборчиво выругался.

- Простите, - сказал Николай Евдокимович. - Нога разболелась. Если не возражаете...

И присел на сундук. При маме он не мог сознаться, что просто устал.

Он любил маму. Это знали все.

- Ее красота слишком заметна, - постоянно говорил мне отец. И обязательно при этом вздыхал.

Ему хотелось, чтобы мамину красоту никто на свете не замечал. А прежде всего, чтоб о ней забыл Николай Евдокимович.

- Поверь, Алеша, я к нему не питаю никаких... таких чувств, объясняла мама. - Хочешь, поклянусь? Своим будущим и даже твоим!

Мое будущее она оставляла в покое.

- Я к нему ничего не испытываю, - настойчиво убеждала она отца.

- Но он испытывает к тебе. А это, пойми...

- И что же? Бросить его на произвол судьбы? - спросила она однажды.

И резко встала, как бы приняв окончательное решение. Она часто после негромкого разговора так вот вставала, давая понять, что ее аргументы исчерпаны. Голос менялся, становился сухим, словно река, потерявшая свои теплые, добрые воды и обнажившая вдруг каменистое дно.

- Ты умеешь укрощать даже сварщиков и прорабов. Куда уж мне, интеллигенту-биологу? Я сдаюсь! - в другой раз воскликнул отец. И поднял руки вверх.

Такие разговоры возникали у нас дома нередко. Во время одного из них мама сказала отцу:

- Николая в институте звали Подкидышем.

- А где тебе подкинули его?

- Там и подкинули: в нашем строительном. Зачем ты спрашиваешь о том, что давно уж известно?

Мама резко поднялась.

- К сожалению, меня в ваш строительный никто не подкинул, - печально сказал отец.

Он ревновал маму к прошлому. Как, впрочем, и к настоящему, и к грядущему тоже:

- Когда-нибудь ты покинешь меня.

- А о нем ты забыл?

Мама кивнула в мою сторону.