Но когда «чужие» ушли, он подозвал Валета и больно, со злостью пнул в бок ногой. Такое случилось впервые. Валет не осуждал его: раз так поступил хозяин, значит, было за что. Но вместе с тем Валет знал: если ситуация повторится, он все равно не сможет укусить этого глупого человечьего детеныша с голыми коленками, То, что не позволяло ему это сделать, было сильнее Валета, сильнее власти самого хозяина.

После этого случая хозяин и вовсе перестал замечать Валета, быстро проходил мимо будки, а Валет каждый раз вскакивал, вилял хвостом, стараясь поймать его взгляд. Сердце его металось, било в самое горло, но стихали шаги хозяина, и оно успокаивалось, подпрыгивая все слабее, как брошенный мячик. Закатывалось куда-то в угол и там еще долго болело и ныло.

Но однажды хозяин все-таки подошел к нему и, совсем как раньше, потрепал по спине. Валет обезумел от счастья. Угощение, большой кусок мяса, он проглотил, даже не почувствовав вкуса — все его ощущения тогда сводились к одному — счастью быть прощенным хозяином. Счастье это ничуть не померкло, когда хозяин ушел, оно жило в нем даже тогда, когда появилась боль, и боролось с болью, покуда страшная, нестерпимая резь в брюхе не завладела Валетом целиком, превратив его самого в корчащийся, визжащий сгусток боли.

Валет умирал. Его рвало кровью, холодеющие лапы сводила судорога, воздух почти не попадал в забитую пеной пасть. И когда Валет понял, что умирает, он сделал то, что должен был сделать согласно неписаному закону: собрав последние силы, пополз прочь со двора.

Кто-то заблаговременно снял с него ошейник, а дыра под забором, через которую, бывало, лазила к нему на свидание Альма, оказалась незасыпанной.

Была ночь. Он полз вверх вдоль каменных ступенек чужих дач, потом вдоль шоссе, ведущего к санаторию, мимо одинокого дома старика абхазца, продающего курортникам молодое вино. Здесь тропинка обрывалась, и Валет теперь полз просто вверх, поминутно приваливаясь к земле, почти теряя сознание. Слизывал с листьев холодные капли росы и снова полз.