— Милок, да ты, видать, заснул? — спрашивает дедушка Степан.

Вася таращит глаза и сам не может понять, что с ним было.

— Пускай его спит! — смеется Андрей. — А ты, дед, рассказывай дальше.

— А я и не сплю вовсе, я все слышал.

— Да я вам допрежь сказывал, как нам это обернулось. Изгалялись над нами — что барыня, что казаки, — страшно вспоминать. Много народу тогда сбежало... поминать славного казака Степана Тимофеевича.

— А что стало с теми, которые убежали? — тихо спросил Андрей.

— Чего стало... — вздохнул дед. — Которые попались, которых поубивали, которые без вести сгинули. Без головы какая уж вольница — так скитались где придется...

— Зря это все. И Разин Степан погиб зазря! — задумчиво проговорил Андрей.

— Это как же так ты рассудил? — заволновался дед. — Не зазря, а за народ! За мужицкие слезы голову сложил! Казнили его, заступника нашего, а народ его не забыл и во веки веков не забудет! Велено было во всех церквах Степану Тимофеевичу анафему петь. Это, стало быть, проклясть его, чтобы душа до скончания века в адском пламени горела, мучилась. А попы диву давались: что ни поминание, у всех раб божий убиенный Степан записан! Кровавыми слезами плакал народ по атаману. После него и надеяться стало не на кого... Осиротел мужик.

Андрей тряхнул кудрями.

— Ничего, еще найдутся атаманы. С умом возьмутся — и полетят все бары с царем-батюшкой вместе! Дождется народ вольной жизни.

— Андрюшка! Ты чего городишь-то? — испугался дед. — За такие речи тебя знаешь куда упекут?

Андрей засмеялся:

— Знаю. Куда Макар телят не гонял! А там уж много наших... Ничего, живут!

Вася впервые видел брата таким. Глаза Андрея горели синим огнем. Лицо стало веселым и дерзким. Дед тоже был поражен видом внука. Он торопливо перекрестил его.