— Не.

— Дерево такое, могучее, корявое, словно из жил скручено. Под ним и схоронил Карюшку, а забыть...

Протяжный гудок парохода заглушил последние слова. Старик приподнялся.

— Эй, паря! Да ить это Балаково! Приехали, стало быть! Дарья! Дарья!

Вася не успел даже попрощаться с Иваном Ивановичем, так стремительно тот побежал в загородку и засуетился возле коров.

— Вась, иди скорей! — позвал Гришанька. — Сичас слазить будем!

Отец взвалил самый большой узел на спину и, пошатываясь, зашагал к выходу. Вася с Гришанькой вцепились в другой узел и, как муравьи, потащили его за отцом. Царившая на палубе сутолока сразу закружила ребят. Люди торопились. Толкались узлами, корзинами, мешками. Каждый громко звал кого-то.

Матросы ругались, пытаясь сдержать напор толпы и навести хоть какой-нибудь порядок. Сверху орал капитан, и над всей этой сумятицей стояло отчаянное мычание напуганных коров.

Откуда-то вынырнул Андрей — потный, в сбившемся на затылок картузе. Он вырвал у мальчиков узел и приказал им идти за ним. Вася тащил Гришаньку, крепко держа его за руку, а Гришанька в съехавшем на глаза картузе бестолково тыкался во все стороны, как слепой.

Только на берегу, сложив узлы в кучу и пересчитав их, семья Чапаевых пришла в себя.

— Андрюша, а где же Миша? — спросила мать,

— На работе. Мы не хотели двое отпрашиваться... Ну, с приездом вас! — Андрей снял картуз и весело поклонился. — Угощайтесь!

Он вынул из-за пазухи полкраюхи ситного, разломил ее и дал всем по куску.

От запаха и вкуса белого хлеба мать задрожала и заплакала. Отец ел не торопясь, но съел свой кусок раньше всех. «Что ему такой кусочек?» — подумал Вася, глядя, как отец стряхивает с бороды крошки. Протянул ему свою долю:

— Тятя, на, съешь и мой — я не хочу!

И оттого, что отец беспрекословно взял хлеб и стал есть, Вася вдруг почувствовал себя сильным и по-взрослому подумал: «Ослаб мужик. Поддержать его надо».