Но благоденствие было обманчивым. Оно скрывало за собой рост имущественного расслоения; знать и военачальники, почувствовав свою силу, все чаще захватывали земли крестьян. Умножились случаи долгового рабства, продажность постепенно проникала в суды. Погоня за предметами роскоши побуждала нарушать обычаи и заветы Моисея. Таким образом, надежды на то, что свержение дома Ахава вернет Израиль к свободной жизни под сенью закона Господня, не оправдались. Ученики Елисея, рехавиты, и все ревнители старины окончательно убедились, что переворот Иегу совершился напрасно.

И даже в сфере религии победа воинствующих ягвистов обернулась в конце концов их поражением. Хотя Иегу и сделал их религию единственным государственным культом, но сама она была постепенно принижена до уровня грубой национальной веры. Исход и Завет стали пониматься в смысле исключительно внешнего покровительства Божия, а избранничество Израиля свелось к упрощенному догмату: «Ягве — Бог Израиля». В духовном и нравственном отношении это уже почти не отличалось от веры поклонников Мелькарта. Ведь он тоже был богом нации, таким же, как Ашшур у ассирийцев или Кемош у моавитян. Эти боги тоже считались помощниками своих народов, попечителями их земель, воинами-защитниками, и Ягве стал теперь в глазах израильтян по сути дела таким же народным божеством.

Высокий дух Моисеева откровения, запечатленный в Декалоге и Священной Истории, в сознании израильтян был оттеснен примитивной религией, в которой Ягве представал лишь Господином земли и Подателем благ опекаемому племени.

Глашатаи Ягве, пророки, нередко превращались теперь в царских слуг: через них монархи вопрошали Божество перед войнами. Многие из этих прорицателей быстро деградировали и становились угодливыми приспешниками двора. Они постоянно ждали подачек и строили свои предсказания так, чтобы получить одобрение властелина.