Когда мы обращаемся к Библии во всем ее духовном своеобразии, нужны иные критерии и подходы.
Первое, что бросается в глаза при чтении книг пророков, — это их ни с чем не сравнимая уверенность в подлинности дарованного им Откровения. Это отличает библейских провидцев от большинства искателей истины всех времен.
Философы, размышлявшие о Начале всего, стояли как бы перед глухой стеной, простукивая ее и прислушиваясь к звуку, они обменивались догадками, спорили, строили предположения. «Трудно познать Отца всяческих», — говорил Платон, а поэт Риг Веды спрашивал:
Мистики же, хотя и ощущали полную достоверность своего знания, не верили, что богопознание возможно по эту сторону бытия. Так, для брахманов приблизиться к Божеству означало войти в Него, оставив за порогом не только весь мир, но и самих себя. «Если прекращаются пять знаний вместе с мыслью, если бездействует рассудок, то это, говорят, высшее состояние», — читаем мы в Катха-Упанишаде.
Но при всем том, сознавая неисчислимые трудности на пути к богопознанию, большинство мудрецов считали его принципиально возможным. Философы представляли себе Божество умопостигаемым, а созерцатели — мистически досягаемым.
Пророки же, напротив, отрицали возможность постигнуть Бога разумом или достигнуть Его путем экстатического восхождения. Сущий, Ягве, был для них пламенеющей бездной, ослепительным солнцем, сияющим превыше постижения и досягаемости [
В философии и пантеистической мистике мы чаще всего находим не любовь, а скорее благоговейное восхищение перед величием мирового Духа.