Из первого отношения вытекаете не равенство прав и притязаний, а равенство нищеты, недостоинства и смирения; никто не вправе считать себя выше других в этом отношении, не видеть в другом человеке равного себе соучастника общей нужды и общей задачи совершенствования. Из второго отношения вытекает также не равенство прав, а равенство достоинства и обязанностей, определенных достоинством, по принципу «noblesse oblige». Это истинное, онтологически обоснованное, аристократическое сознание равенства, которое мы имеем во всякой аристократической корпорации — в дворянстве, начиная от царя до последнего захудалого дворянина, в офицерском обществе, начиная от главнокомандующего до последнего прапорщика — есть чувство уважения к себе и к другим, сознание необходимости оправдать свою избранность и оказаться достойным ее, а также уважать чужую избранность. В единстве обоих отношений, — единстве, которое утверждено самым полным и адекватным религиозным сознанием — христианским, — бытие человека в своей основе постигается, как свободное служение, свободное соучастие сына в деле Отца, как в своем собственном деле. В истинной человеческой жизни, а потому и в истинной, онтологически адекватной общественной жизни все люди одинаково (хотя каждый на своем месте и со своим особым содержанием) призваны к этому свободному служению, никто не исключен из него, никто не является только объектом, а не субъектом общественного служения. Равенство есть не что иное, как всеобщая призванность к свободному служению. И так как служение по самому существу своему обосновывает, как мы видели, иерархизм, то равенство не противоречит здесь неравенству, а согласуется с ним и его пронизывает — так же, как равенство офицерского звания не противоречит иерархическому строению командного состава. Каждый человек имеет равное достоинство — именно тогда, когда он стоит на надлежащем ему месте иерархической лестницы и потому выполняет единственное основание равенства — определенное ему служение.