"И что путного такой старик может мне сказать? Мне, который знает все лесные языки - и осиный, и комариный, и всякий там жучиный. Его и дома-то уже никто не слушает. Вот он и лезет со своей ветхой наукой к самому малому", так я думал про себя, но говорить вслух не стал, самая плохая наука все же лучше самой хорошей розги.

- В давние-стародавние времена, - начал дед издалека, - и люди, и животные, и звери жили одинаковый век - по три десятка лет. Все были довольны, все радовались равенству, только человек ворчал на такой порядок и любому встречному-поперечному жаловался: "Слишком короткий у меня век. Ну что я за три десятка лет успею? Не хочу быть похожим на скотину!"

Услышала это лошадь и говорит:

"А у меня какая жизнь! На мне пашут, на мне верхом скачут, на мне тяжести возят, а когда приходит время отдохнуть, надевают на ноги путы и темной ночью в луга выгоняют... Мне бы хватило и десяти лет".

"Так отдай мне остальные", - попросил человек.

"С превеликой охотой", - согласилась лошадь.

Но человеку и этого мало. Стал он до пятидесяти лет жить, а все жалуется на свой короткий век, все на судьбу сетует.

Услышала собака и говорит:

"Это мне в пору выть, меня и за зверя не считают. Днем и ночью у конуры на привязи держат, отбросами и костями кормят... Хватило бы и мне десяти лет".

Человек даже подпрыгнул от радости:

"Отдай, - говорит, - и ты мне двадцать лет!"

"Бери", - не поскупилась собака.

Взял человек и ее годы. Взять-то взял, да не подумал, что вместе с веком берет и долю. Вот так и получилось: пока человек свой век живет - ему весело, хорошо и легко, все удается, все ладится, но только перевалит за тридцать начинается лошадиный век - и жить становится труднее: и работать много надо, и детей растить, и заботы всякие одолевают, а они, случается, потяжелее иной ноши. Ну, а уж когда наступает собачий век, тут и вовсе человеку не до веселья: никто его больше не любит, всем-то он надоел, и сам чувствует, что никому он не нужен, ни на что не пригоден...