зованием. Если мальчик с дипломом отличника, ему просто не давали ленин-

градской прописки. Мои дискуссии с уполномоченным Совета по делам религий

длились до десяти часов в день. И если в этих изнурительных беседах мне уда-

валось потерять не более 10 процентов из тех, кого я бы хотел принять, то я счи-

тал это великой победой.

— Скажите, Владыко, было в те годы хоть что-то светлое?

— Я не сторонник того, чтобы все наше недавнее церковное прошлое ри-

совать в черных красках. При всем том притеснении церковная школа пережива-

ла много светлого: огромную внутреннюю динамику. Никакого застоя мы

не чувствовали. Когда я принял академию, у нас было студентов 137 человек,

а через десятьлет уже около 500. Четверть из них поступили к нам, уже имея

высшее образование. Был случай, когда я принял в Духовную академию Кон-

стантина Смирнова, известного актера Пушкинского театра, который снимался

у Бондарчука. Он пришел ко мне, познакомились, но я объяснил, что не смогу

сейчас принять его сразу из артистов, потому что будет дикий вопль на весь го-

род. Но он все-таки подал заявление. И тогда по этому поводу состоялось специ-

альное заседание бюро обкома под председательством товарища Романова, где

рассматривался вопрос: что делает этот ректор — он передовых борцов идеоло-

гического фронта тащит в Духовную академию! Мне было сказано прямо: если

вы его примете, вы поставите под удар всю вашу школу! Я не мог пойти на кон-

фликт. Начались бы суровые притеснения любыми методами.

— Что это могли бы быть за методы?

— Ну, например, однажды я встретился с уполномоченным Совета

по делам религий, стал говорить о том, что наше здание на Обводном канале

очень тесное и мы готовы собрать деньги, провести реконструкцию. Он мне от-