– Боюсь, что я буду жесток, а?
Тот постарался его успокоить, сказав, что виновный стоит сильного наказания.
– Да, разумеется, он, дурак, стоит, но я боюсь, что я буду уже очень жесток, а? – повторял митрополит.
– Ничего, ваше высокопреосвященство! Он снесет.
– Снести-то снесет, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток…
И вот настал час суда. Виновный, мало смущаясь, ожидал в передней, а владыка, весьма смущенный, сел за стол и еще раз осведомился у приближенных, как все они думают: не будет ли он очень жесток? И хотя все его успокаивали, но он все-таки еще попросил их:
– А на случай, если я стану жесток, то вы мне подговорите за него что-нибудь подобрее.
Открылся суд: ввели подсудимого, который как переступил порог, так и стал у двери. “Жестокий” судья принасупился, завертел в руках костяные четки и зашевелил беззвучно губами.
– Ишь, кавалерист! – выдохнул владыка.
Дьякон упал на колени.
Филарет привстал с места и хлопнул рукой по столу.
– Что, кавалерист?
Виновный упал ниц и зарыдал.
Митрополит изнемог от своей жестокости: он подул на палец, повел вокруг глазами и, опускаясь на место, закончил своим добрым баском:
– Пошел вон, кавалерист!
Суд был кончен; последствием его было незначительное дисциплинарное взыскание. Однако митрополит еще не раз возвращался к обсуждению своего поступка. Он все находил, что “был жесток”, и, когда его в этом разуверяли, даже сердился и отвечал:
– Ну как же я не жесток: а отчего же он, бедный, плакал?
Интересно, что, будучи снисходительным к другим, к себе митрополит был весьма строг.