Преосвященный Филарет приехал на защиту диссертации, в которой разбиралась разница прав детей, прижитых от сожительства connubium и concubinatum [5] . Митрополит долго крепился и слушал, но наконец не выдержал и встал. Насилу упросили его “не смущать” выступавшего. Он это уважил, но все-таки сказал:
– Что же, – говорит, – я монах, а только и слышу connubium да concubinatum. Не надо было звать меня.
“Это так осталось у него в памяти, – пишет Лесков, – что он, когда речь касалась университетов, всегда любил за них заступаться, но шутливо прибавлял:
– Одно в них трудно монаху, что все „connubium“ да „concubinatum“, а больше все хорошо”.
Николай Лесков всю жизнь помнил поразившего его в молодости архиерея и с грустью писал, что после смерти владыки “глаз нигде не находит другого такого человека, который был бы так подчинен кроткому добротолюбию, не по теории, не в силу морали воспитания и, еще более, не в силу сухой и несостоятельной морали направления, а именно подчинялся этому требованию самым сильным образом органически. Он родился со своею добротою, как фиалка со своим запахом, и она была его природою”.
Наверное, писатель нисколько не погрешил против истины в этом своем восторженном отзыве. Святитель Филарет поистине обладал редким терпением и редкой же добротою, и можно только догадываться, каким испытанием стал для владыки находившийся под его началом старец-“проказник” Феофил.