- Уж темно, батюшка, и лошадь проголодалась, и мальчик-кучер есть, вероятно, хочет. Да как бы, если позже поедем, и звери на нас не напали бы.

     Но я сказал:

     - Нет, батюшка о.Гурий, поезжайте вы одни назад, если боитесь чего, а меня пусть хотя и звери растерзают здесь, а я не отойду от двери батюшки о.Серафима, хоть бы мне и голодною смертью при них пришлось умереть; я все-таки стану ждать его, покуда отворит он мне двери святой своей кельи!

     И батюшка о.Серафим весьма немного погодя действительно отворил двери своей кельи и, обращаясь ко мне, сказал:

     - Ваше Боголюбие, я вас звал, но не взыщите, что я не отворял целый день: ныне среда, и я безмолвствую; а вот завтра - милости просим, я рад буду душевно с вами побеседовать. Но уже не так рано извольте жаловать ко мне, а то, не кушавши целый день, вы изнемогли вельми. А так - после поздней обеднии да подкрепивши себя довольно пищею, пожалуйте с о. Гурием ко мне. Теперь грядите и подкрепитесь пищею - вы изне- могли...

     И стал нас, начиная с меня, благословлять и сказал о.Гурию: " - Так, друг, так-то, радость моя, завтра с господином-то пожалуйте ко мне, на ближайшую мою пажнинку, - там меня обрящете; а теперь грядите с миром. До свидания, ваше Боголюбие!

      С этими словами батюшка опять затворился.

      Никакое слово не может выразить той радости, которую я ощутил в сердце моем. Я плавал в блаженстве. Мысль, что, несмотря на долготерпение целого дня, я хоть под конец да сподобился однако же не только узреть лицо о.Серафима, но и слышать привет его Богодухновенных словес, так и утешила меня. Да, я был на высоте блаженства, никаким земным подобием неизобразимой! И несмотря на то, что я целый день не пил, не ел, я сделался так сыт, что как будто наелся до пресыщения и напился до разумного упоения, Говорю истину, хоть, может быть, для некоторых, не испытавших на деле, что значит сладость, сытость и упоенье, которыми преисполняется человек во время наития Духа Божия, слова мои и покажутся преувеличенными и рассказ чересчур восторженным.