отдаленности: не прийти по-женски в смятение и не ошибиться при виде величия, которое Она родила и вскормила и видела беспомощным, – но и не знать сомнений в своей любви, когда Оно вышло из под Ее опеки, – и при этом верить, что все благо и во всем исполняется воля Божия; не проявлять слабости или малодушия, но сохранять стойкость и каждый шаг Ее Сына, совершавшийся Им в Его непостижимости, делать вместе с Ним силою веры – вот в чем было Ее величие. Каждый шаг, делавшийся Господом в направлении Его божественной судьбы, Мария делала вместе с Ним, но делала в вере. Понимание же принесла Ей только Пятидесятница. Тогда Она «поняла» все то, что раньше с верою «сохраняла в сердце своем».

Эта вера придает Ее близости ко Христу и участию в деле искупления больше достоверности, чем все легендарные чудеса. Сказание умиляет нас своими трогательными описаниями, но жить им мы не можем, и меньше всего тогда, когда речь идет о подлинном. Мы должны с верой идти вослед Божией тайне, преодолевая злое сопротивление мира. На нас возложена не милая, поэтичная, а суровая вера, – тем более в такое время, когда смягчающие ее жесткость покровы спадают с реальности нашего мира и повсюду сталкиваются между собой противоречия. Чем в большей чистоте встает перед нами из Нового Завета образ Матери Господа, тем больше открывается для нашей христианской жизни реальность этого образа.

Она Та, которая объяла Господа своей живой глубиной на протяжении всей Его жизни, и была подле Него и в смерти. Вновь и вновь Ей приходилось испытывать, как Он, живя из тайны Божией, перерастал Ее. Все время Он поднимался выше Ее, так что Она ощущала рану от «оружия» (Лк 2.35), – но Она все время поднималась верою вслед за Ним, чтобы объять Его снова. Пока, наконец, Он не захотел больше быть Ее Сыном. Ее сыном отныне становился другой, стоявший рядом с Нею. Иисус стоял один, наверху, на самой последней грани творения, перед Божией справедливостью. Она же, в последний раз деля Его страдание, приняла расставание – и именно этим снова встала, с верою, рядом с Ним.