Дама заглянула в угол Прошки и только пожала плечами. Ведь это ужасно: целый день провести в таком углу и без конца вертеть колесо. Это какая-то маленькая каторга…

– Сколько ему лет? – спросила она.

– Двенадцать…

– А на вид ему нельзя дать больше девяти. Вероятно, вы плохо его кормите?

– Помилуйте, сударыня! Еда для всех у меня одинаковая. Я сам вместе с ними обедаю. Прямо сказать, в убыток себе кормлю; а только уж сердце у меня такое… Ничего не могу поделать и всех жалею, сударыня.

Барыня отобрала несколько камней и просила прислать их домой.

– Пошлите камни с этим мальчиком, – просила она, указывая глазами на Прошку.

– Слушаюсь-с, сударыня!

Последнее желание не понравилось Алексею Иванычу. Эти барыни вечно что-нибудь придумают! К чему ей понадобился Прошка? Лучше он сам бы принес камни. Но делать нечего, – с барыней разве сговоришь? Прошка так Прошка, – пусть его идет; а у колеса поработает Левка.

Когда барыня уехала, мастерская огласилась общим смехом.

– Духу только напустила! – ворчал Ермилыч. – Точно от мыла пахнет…

– Она и Прошку надушит, – соображал Спирька. – А Алексей Иваныч охулки на руку

– Что ей пять рублей? Наплевать! – ворчал Ермилыч. – У барских денежек глаз нет… Вот и швыряют. Алексей-то Иванычу это на руку. Вот как распинался он перед барыней: соловьем так и поет.

– Платье на ней шелковое, часы золотые, колец сколько… Богатеющая барыня!

– Ну, это еще неизвестно. Одна видимость в другой раз. Всякие господа бывают…

Дорогой маленький Володя объяснил матери, что Прошка «вертел».

– Что это значит? – не понимала та.

– А вертит колесо, – ну, и вышел: вертел. Не вертел, мама, а вертел.

III

Бедного Прошку часто занимал вопрос о тех неизвестных людях, для которых он должен был с утра до ночи вертеть в своем углу колесо. Другие дети веселились, играли и пользовались свободой; а он был точно привязан к своему колесу.