Наверху тишина, вечер. Только что опустилось солнце. Впереди посреди реки — бледная цепочка уходящих вдаль огней. Штурман Геннадий Иванович перекладывает рукоятку на «стоп». Мы встаём на рейде и ждём шлюзования.
Наконец раздаётся голос диспетчера шлюза:
— «Волго-Дон», сколько у вас осадка?
Штурман берёт переговорную трубку.
— Три двадцать.
— Ясно. Будете шлюзоваться одни. В камере воды не хватает.
Я уже понимаю, что это значит: воды не хватает. Каждый день я только и слышу кругом: воды не хватает, мало воды.
А воды кругом — хоть залейся! Волга растеклась широко. Но лето стоит жаркое, где-то за сотни километров отсюда пересохли ручьи, мельче стали реки, и вот наше тяжёлое судно это первым чувствует. Кругом его подстерегает большая опасность — мель.
Ярче стали береговые огни. Судно подходит к шлюзу. Мы стоим на крыле мостика и «болеем» за штурмана. Судите сами: ширина шлюза 18 метров, а ширина нашего «Волго-Дона» — 17. Штурман должен как бы вдеть нитку в игольное ушко.
Нервная дрожь сотрясает всё судно, ревут двигатели. Но вот они умолкают. Сверху хорошо видно, как мощное веретенообразное тело «Волго-Дона» медленно вползает в камеру. Между высокой стенкой и бортом остаётся едва заметный зазор.
А с башни за нами следит диспетчер.
Матросы стоят со швартовыми наготове. Рядом со мной спокойный, добродушный, как всегда, капитан.
Нос теплохода застывает у передних ворот. Задние закрываются. Мы, прикованные стальными тросами к стенке, остаёмся одни в глубоком сыром ущелье. Через передние ворота сочится вода. Это водохранилище рвётся к нам в нетерпенье.
Команды штурмана глубоко разносятся по камере. А откуда-то сверху вмешивается голос диспетчера:
— «Волго-Дон», получите почту, газеты!
Внизу всё начинает бурлить, покрывается клочьями пены. Вода пущена. Мы начинаем двигаться по вертикали.