Нажимая на педали, несутся на велосипедах мои друзья.

- Ребята, - кричу я, - остановитесь!

Друзья спешиваются и обступают меня. От них пахнет рыжим солнцем, веселым ветром и расплавившимся асфальтом.

- Как тебе в лагере? - спрашивает Семка.

- Что-то Коробухин нос повесил? - гогочет Горох.

- Не выдумывай, - отмахиваюсь я.

- Нелегкое дело затеял, Валера, - сомневается Генка.

- Это еще цветочки, - отшучиваюсь я.

- Если бы мы с тобой были, - загорается Семка, - мы бы такое завернули...

- Лагерь бы ахнул, - басом произносит Горох.

Мы смеемся, и ребята, оседлав велосипеды, катят по шоссе. Я смотрю им вслед и вижу, как друзья оборачиваются и машут мне руками.

- Держись, Валерка! - долетает до меня голос Семки.

И тут рыжее солнце внезапно гаснет, как будто кто-то нажал на небесный выключатель, и наступает ночь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

В КОТОРОЙ МЫ ЗДОРОВО БОЛЕЕМ

Звуки горна прогнали прочь мой сон, и я открыл глаза. Горн дудел, не переставая, и быстро разбудил всех. Юрка вскочил с постели и стал торопливо натягивать рубашку.

- Ты куда? - Марик схватил его за длинные черные трусы.

- Мы ведь договорились, - напомнил я.

- А-а! - вспомнил Юрка. Он рухнул на кровать и застонал, как настоящий больной: - А-а-а!

- Ты не очень старайся, - посоветовал ему Толька, - береги силы.

Дверь с шумом распахнулась, и в палату влетел рассерженный Аскольд.

- Что случилось? Вы разве горн не слыхали?

- Мы не можем подняться, - ответил за всех я. - Наверное, вчера на речке простудились.

- Горло болит, - прохрипел Толька.

Вожатый повернулся к нему.

- Голова раскалывается, - заныл Марик.

Вожатый уставился на него.

- Нет сил подняться, - на глазах у Васи Блохина заблестели слезы.

- Кости ломит, - застонал Юрка с такой неподдельной искренностью, что я испугался, не заболел ли он на самом деле. Вожатый тоже, наверное, испугался.