Ему нравилось вести двойную жизнь: он продолжал заниматься живописью, музыкой, магией и философией. Помогая своему дяде разворачивать новое дело в Лас-Вегасе, Лавей познакомился с такими крупными фигурами теневого мира, как Багси Зигель и его помощники, и усвоил их социальную философию: все на свете - жулики, не исключая церковь; тот, кто хочет быть впереди всех, признает этот факт и обращает жульничество в свою пользу, чтобы не превратиться в раба стереотипной жизни. Чувствуя, что не похож на обычных людей, Лавей пытался найти для себя подходящую среду, обдумывая кандидатуры Иностранного Легиона и цирка. Остановившись на последнем, в 1947 году он стал укротителем; в возрасте семнадцати лет он уже выступал с восемью нубийскими львами и четырьмя бенгальскими тиграми. Он также в совершенстве овладел мастерством игры на различных музыкальных инструментах и начал изучать магическое действие музыки на животных и людей. Вскоре среди его приятелей оказались великие звезды манежа. Кроме того, он познакомился с проповедниками, являвшимися в цирк и пытавшимися нажиться на тамошней публике, и обнаружил, что, вопреки всем их религиозным байкам, основной движущий стимул для людей - это плотские желания. Став полицейским фотографом, Лавей столкнулся с худшими проявлениями человеческой натуры и пришел к выводу, что не существует персонифицированного бога, который заботился бы о человечестве. Человек сам должен стать своим богом и сам принять ответственность за свои поступки. Лавей испытал потребность не в "Святом Отце", а в "мятежном брате"; этой стадии обычно достигают все, в ком просыпается бунт против Бога, церкви и условностей. Традиция рассматривает Сатану именно как мятежника, отрицавшего богов и наделившего смертных мудростью. Лавею поручили изучать "чудные" вызовы полиции - всякие странные шорохи в подвалах и тому подобное. Кроме того, он применял свои способности врача-гипнотизера, а со временем клиенты стали просить его об употреблении более нетрадиционных форм помощи, вроде чар и заклинаний.