Лесовозы прошли, но остался запах бензина и хвойного леса, остался растворенный в воздухе звон. Это с болот доносился крик лягушек. Крик неистовой любви к жизни, крик исступленной страсти к продолжению рода, и капель с крыш, и движение вод в земле, и шум взбудораженной крови в ушах — все сливалось в одну звенящую ноту, распиравшую небесный свод.
4
Дома шел разговор. Как всегда, шумно говорил отец, как всегда, о своем большом кране:
— Кто знал, что в этом году будет такой паводок! Берег подмывает, гляди да локти кусай — кувырнется в воду наш красавец. А кто настаивал: надо выдвинуть в реку бетонный мол. Нет, мол, — накладно. Из воды выуживать эту махину не накладно? Да дешевле новый кран купить! Всегда так — экономим на крохах, прогораем на ворохах!..
У матери остановившийся взгляд, направленный куда–то внутрь себя, в глубь себя. Она неожиданно перебила отца:
— Федя, ты не помнишь, что случилось пятнадцать лет назад?
— Пятнадцать лет?.. Гм!.. Пятнадцать… Нет, что–то не припомню… Кстати, как сегодня здоровье твоего Гринченко?
— Представь себе, лучше.
— А почему похоронное настроение, словно у тебя там несчастье?
— Да так… Вдруг вот вспомнилось… Пятнадцать лет назад бежали ручьи и капало с крыш, как сегодня.
Отец стоит посреди комнаты в клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, взлохмаченная голова под потолок. Косит глазом на мать — озадачен.
— Что за загадки? Говори прямо.
— Пятнадцать лет назад, Федя, в этот день ты мне поднес… белые нарциссы, помнишь ли?
— Ах да!.. Да!.. Бежали ручьи… Помню.
— С этих цветов, собственно, и началось.
— Да, да.