Молоденькая военврач в белом халате, накинутом на плечи, стояла возле котла и все время повторяла:

– Не наливайте помногу… Они изголодались… Не наливайте помногу… Слышите?… - В голосе ее звенели слезы. Изредка, не сдержавшись, она всхлипывала и утирала нос рукавом.

Дети были разного возраста и роста, но все бледные и тощие, словно одежду надели на скелетики. На иных были полосатые штаны и куртки, как на взрослых.

Какой-то мальчик в очереди неожиданно покачнулся и сел на землю, видно, ноги не держали.

Силыч, самый старший в отделении, самый бывалый, стоявший рядом с Петром, странно гукнул и, словно слепой, двинулся к мальчику. Присел возле на корточки, погладил стриженую голову, неожиданно подхватил его на руки, прижал к груди. Повернулся лицом к товарищам, сказал растерянно:

– В нем и весу нет. Как же так?… Доктор, дай-ка мне миску, я покормлю…

Силыч сел на землю, посадил мальчика на свои вытянутые ноги. А тот обвил его шею тонкими руками с торчащими косточками запястья.

– Ох, ты боже ж мой!…

Тут от сумрака стены шагнул вперед подросток в полосатой куртке, уставился на Петра.

А у Петра ком стоял в горле. Сейчас бы топор в руки и рубить, крушить эти бараки!

Подросток в полосатой куртке глядел на него не отрываясь. И от взгляда этого Петру становилось неловко, будто он чем-то виноват перед полосатым. Хотя он ни в чем не виноват.

Подросток шагнул еще ближе. Сказал тихо и хрипло:

– Пауль. Пауль Копф…

Петр не понял, что он бормочет, спросил участливо:

– Ты что, мальчик?

Подросток протянул вперед руку, ткнул в Петра грязным с поломанным ногтем указательным пальцем и заговорил быстро по-немецки, задыхаясь от непонятной ярости. Острый кадык плясал на горле.