Поэтому все обстояло так, будто я приняла отшельничество — и, похоже, именно так оно и было. Жизнь за стенами крошечной грязной тюрьмы текла скучно — иногда мог заглянуть какой-нибудь крестьянин, чтобы заявить о покраже коровы, вот и все. Чашки с едой появлялись из-за стены ежедневно, в полном молчании, всякий раз после того, как один из местных мальчишек доставлял поднос в соседнюю камеру. Этой еды едва-едва хватало мне и Вечному, задыхавшемуся от жары, привязанному к чахлому деревцу. Когда-то я коротко обстригла его роскошную шерсть, чтобы помочь ему странствовать под индийским солнцем, но он страдал все равно.

Следующий урок с комендантом был ровно неделю спустя после первого. Он приказал привести меня к нему в комнату, и я попросила его повторить пройденное в прошлый раз. Через пару минут мне стало ясно, что он пропустил три, а то и все четыре дня практики. Я остановила его.

— Вы увиливали от практики, — сказала я твердо, — Мастер говорит в своей книге, которая вон там, на столе, что

Практика должна быть постоянной,

Без пропусков.

I. 14B

— Я не увиливал, — ответил он, тоном, в котором ясно читалось, что он не привык, чтобы его отчитывали. Но я знала, что сейчас должна настоять, иначе он никогда не излечится.

— Увиливали, — повторила я, — Это ясно, как божий день, так же, как если бы вы взглянули в глаза настоящего преступника и смогли увидеть, натворил ли он что-то или нет.

— Я хочу сказать, — комендант откашлялся, — что не увиливал от практики — я нашел необходимым не практиковать в какой-то день.

— День? — я криво улыбнулась и вдруг ощутила резкий укол где-то в сердце — я вспомнила, как Катрин когда-то сказала мне это же слово, с той же кривой улыбкой.

— Ну, допустим… допустим, больше, чем один день, — неохотно согласился он.

— В таком случае вы должны сейчас же отдать мне мою книгу и отпустить меня, — сказала я невозмутимо, — спину вам не вылечить ни за что, если вы не станете практиковать каждый день, хоть понемногу. Сам Мастер говорит: