Греческий культ героев отразил в себе этот двойственный процесс. С одной стороны, утвердился культ императоров, для которого готовая форма была дана в традиции влившихся в империю восточных монархий. Культ императора был чем-то само собой разумеющимся. Не только прославленные императоры, вроде Августа, но и ничтожный Клавдий, всеми ненавидимый Домициан и случайный обладатель власти Пертинак были обожествлены. Про императора Веспасиана историк Светоний рассказывает, что на смертном одре он сказал в шутку: «Похоже на то, что я становлюсь богом» (то есть умираю). Даже жены императоров удостаивались приема в сонм богов, как, например, Ливия, жена Августа, Фаустина, жена Антонина, или Друзилла, жена Калигулы. Для обоснования обожествления этой последней сенатор Ливий Геминий присягнул, что сам видел, как Друзилла поднялась на небо и беседовала с богами.
В культе императора отразились объединительные тенденции империи. Все уравнивавшая власть императора на земле и на небе не оставляла места героям; напротив, всякого рода местные культы стремились слиться воедино, смешаться в одну всеобъемлющую религию.
Но одновременно множились и разного рода, преимущественно мистериальные, культы, которые стремились стать ближе к верующему, отразить его классовые и национальные чаяния и интересы. Герои не отвечали уже ни требованиям универсализма, ни религиозным настроениям мест, утративших политическую самостоятельность и переставших играть сколько-нибудь заметную роль в общественной жизни. Герои поэтому выродились в малоизвестных, лишенных общественного культа божков, пользовавшихся почитанием лишь в узком кругу хранителей древних традиций. Условия для воссоздания в новом блеске культа низших богов, но уже в иной форме — святых, и мучеников, вновь появились, уже только в недрах христианства.