Известие о том, что Владимир Семёнович распорядился оставить Стасика Комова в школе-интернате, друзья встречают ликованием:

— Надерём Стаське уши! — орёт, приветствуя это решение, Колька Мерлин.

— Освободим от дежурства на весь месяц! — машет веником Петя. — Пусть отдохнёт после круга позора.

— Подбросим к потолку! — предлагает Мирон.

Стасик взбрыкивает ногами. Изо всех сил отбивается. Им так и не удаётся подбросить Стасика вверх: покачали-покачали над полом и кинули на кровать.

— Лежи теперь и не брыкайся! — советует Мирон. — Не то опять качать будем.

— А мне Владимир Семёнович ножичек подарил, — хвастается Стасик. — Во какой!

Мирон в восторге от Стасиного ножика:

— Вот это подарок! Одних лезвий четыре штуки. Смотрите, даже шило есть — дырки на ремне делать, если похудеешь… Ух! Тут ещё штопор! Бутылки открывать. Интересно, можно ли им нашу дверь просверлить? А? Давайте попробуем.

— Я тебе попробую! Сломаешь! — Стасик отнимает у Мирона ножик. — Этим ножиком я подводно-летательную лодку из коры вырежу и пущу в Волгу. Назову её в честь Владимира Семёновича Октябрьского — «Октябрь».

— Знаешь, почему у нашего директора такая фамилия? — спрашивает Колька и таинственно смотрит на Стасика большими глазами.

— Ещё бы не знать! Отец у него Октябрьский, и он стал Октябрьским. Проще простого.

— Вот и не угадал! — Толстые Колькины губы расплываются в ликующей улыбке. — Никакого отца Октябрьского у него не было. И сам он мог быть не Владимиром Семёновичем, а кем-нибудь другим.

— Каждый из нас мог быть кем-нибудь другим. Я — Колькой, а ты, допустим, — Фомой или, ещё хуже, Ричардом. Как родителям вздумается.

— Владимира Семёновича назвали необычно. Не так, как всех нас называют, а совсем по-другому. По-революционному.