Никто не будет ожидать, что автор «Криминальной истории христианства» перенял принципы своей историографии от «Откровения», от Рима или из каких-нибудь спиритуалистических протестантских церковных представлений, каких-либо столь же «прогрессивных» теологических исторических представлений Мистифицирующие переходы границ, категории сверхъестественной перспективы, путь из истории в надисторию, от земного к не бесному Эону - все это остается передать апостолам святоучрежденной исторической химеры, тем слишком многочисленным слугам церкви, которые дополнительно прикованы, конечно, крещением, материнской грудью, семьей, в принципе географической случайностью, позднее - саном, честью, креслами, приходом и, по моему опыту, «верующие» тем больше являются неверующими, чем они образованней.

Как обстоит дело с моей объективностью? Не односторонен ли я? Не предубежден ли?

Само собой разумеется. Как любой человек. Так как каждый субъективен, каждый многосторонне отформован индивидуально и общественно воспитанием, происхождением, социальным окружением, своим временем, своим жизненным опытом, познавательными интересами, своей религией или нерелигией, короче, полнотой различных влияний, целой сетью стеснений.

Но если каждый запрограммирован, то и историк тоже, о чем, пожалуй, первым (для исторической науки) размышлял Хладений. Таким образом и я имею, употребляя несколько устаревшее вместе с Хладением выражение, «точку зрения», или, по введенному Карлом Маннгеймом в социологию знания термину, «позицию», я тоже, без сомнения, обусловлен определенным климатом формирования мнений вокруг меня, моими исследованиями, моей интуицией Естественно, я нашел решения задолго до того, как приступил к их изложению здесь Лишь совершенно наивный человек мог бы начать эту работу, будучи беспартийным. Однако оставим в стороне, что это едва ли мыслимо, что вряд ли кого заинтересовали бы такие исследования через некоторое время самый большой невежда больше не был бы невеждой - и он тоже уже имел бы «предвзятое мнение».