Но вернемся снова к книге В. Чернавина:
«Облаченный в специальную защитную одежду, капитан 3 ранга Шпаков разрезал газовую трубку и вручную прошомполил ее, вытолкнув застывший металл. Другого способа не существовало. Потом специалисты-сварщики трубку заварили…
Самую большую, хоть и допустимую дозу облучения, получил Шпаков…»
А теперь вдумайтесь, уважаемый читатель, в такие фразы, сказанные автором «Атомного подводного», занимающий в 80–90 гг. должность главнокомандующего ВМФ СССР.
«Но в то время атомников (имеются в виду подводники) это уже не страшило. Медики имели достаточный опыт, чтобы определить границу безопасности для здоровья облученных.
Кстати говоря, уже тогда было выявлено, что некоторые люди способны безболезненно воспринимать такую степень, которая для других была смертельной».
Читаешь эти строки из книги и понимаешь, почему даже спустя десятки лет, офицеры, мичманы, матросы, потерявшие здоровье, вот на таких опытовых, экспериментальных атомоходах, или при других испытаниях, до сих пор не могут получить хотя бы мизерную компенсацию за ущерб их здоровью, нанесенный во время службы. Одновременно позиция адмирала объясняет, откуда у командиров всех уровней, особенно на первом поколении АПЛ, такое халатное отношение к радиационному загрязнению корабля и облучению подчиненных.
Потому, что еще десятки, сотни единомышленников В. Чернавина думают: «для советского моряка не страшна никакая радиация…»
Практически 40 % экипажа после первого похода ушла с атомохода. Причины были различные. На гражданку ушли старшины и матросы, выслужившие свой срок службы. Ряд офицеров перешли на вновь строящиеся атомные лодки. Другие по состоянию здоровья вынуждены с болью в сердце попрощаться со службой на АПЛ К-27 в 1964–1965 (до второго похода). Покинули корабль старпом Умрихин Г. М. (ставший впоследствии командиром АПЛ К-32, затем — контр-адмиралом), В. Э. Соколовский, Ю. М. Сорокин, И. П. Мартемьяненко, А. В. Шпаков и многие другие — специалисты самого высокого класса.