5. Около 140 года Маркион Синопский пытался отсечь Новый Завет от Ветхого. Он утверждал, что "жестокий Бог" древних книг Библии - не тот любящий Отец, Который был возвещен Христом. Но для этого Маркиону пришлось исказить и урезать новозаветные тексты. Церковь в лице св. Иустина Мученика и св. Иринея Лионского решительно осудила подобную попытку. "Не иного Бога почитаем нашим, а другого вашим, - говорил св. Иустин иудею Трифону, - но признаем одного и того же, Который вывел отцов ваших из земли Египетской "рукою крепкою и мышцею высокою", ни на другого кого уповаем (ибо нет другого), кроме Того, на Которого и вы, - Бога Авраама, Исаака и Иакова" (св. Иустин. Разговор с Трифоном-иудеем, II). В самом деле, Господь Иисус никогда не учил об ином Боге и в Своей проповеди исходил из Откровения о Боге, данного в Ветхом Завете (см., напр., Мф 22,31-32). А ап. Павел называл всех верующих духовными потомками Авраама, родоначальника ветхозаветной религии (Рим 4,16).

6. Бог, Который открывается в Ветхом Завете, - не безликая космическая Мощь, а Творец, создавший все Своей волей и Словом. Он свят (евр. кад`ош), то есть обладает неисповедимой природой, абсолютно отличной от всего тварного ("Мои мысли - не ваши мысли, ни ваши пути - пути Мои, говорит Господь. Но, как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших". Ис 55,8-9). Но это не холодная Первопричина деистов, равнодушная к делам мира, а благой Промыслитель. Он - Бог правды и справедливости, непримиримый ко злу, однако Он же - и Бог-Спаситель, прощающий, исцеляющий, ведущий тварь к возрождению и обновлению. Он проявляет Свою мудрость в мироздании, но более всего открывает и осуществляет Свою волю в событиях человеческой истории. Бог Библии назван "ревнителем", ибо Он ждет от человека абсолютной верности и любви; рядом с Ним не может быть терпим никакой "идол", никакое "иное служение"; Он должен полностью царить в сердцах и жизни людей. Чтобы оттенить, подчеркнуть отношение Живого Бога к миру и человеку, библейские писатели иногда прибегали к антропоморфизмам, то есть как бы наделяли Его "очами", "руками", человеческими чувствами. Однако это лишь иносказательный язык Писания, подобный условному, символическому языку иконы.