- Ломовой! Чего стал? Улица? Улица какая? Ротозей! Вот написано русскими буквами - пожалуйста! Неграмотный? Спроси у постового. Успенская улица. Повтори! Ну, то-то. А зевать нечего.

Бумагу Виктор написал на бланке, буквами твердыми, большими, острыми.

- Снесешь Болотову. Чтоб моментально. - Городовой смотрел в глаза и упрятывал в серьезный взгляд хитрую догадку. - Ты сколько получаешь? крикнул Виктор. - Жалованья, дурак, я спрашиваю. Шестнадцать? Не копеек, рублей? А солдат двадцать две копейки! копейки! и за портянку казенную знаешь что... Пошел! - топнул Виктор.

Снял шинель. Сел за стол и тут только увидел солнце: оно блестками, радугами вошло в граненую чернильницу, и она цвела как брильянтовый куст. Больная муха грелась на крышке и сонной ногой потирала упругое крыло.

"Птица в своем роде..." - загляделся Вавич на муху и на весь зеленый ландшафт стола - молью выеденные колдобины, чернильные острова. Виктор смотрел, как мшилось на солнце сукно, и захотелось поставить на этот зеленый луг оловянных солдатиков: чтоб блестели на солнце, чтоб тень была с острыми штыками и чтоб пахли игрушечным лаком. Какой это лак такой замечательный? Виктор взял со стола полированную ручку, поднес к носу. Нет, не пахнет. Муха перелетела на бумагу. Виктор глядел, как грелась, ленилась на солнце бумага, и спокойно, не понимая, читал синий карандаш через угол бумаги:

"Расслед. лично объясниться с ген. Федоровым. Долож. мне и не ротозейничать".

Вдруг смысл ударил в лоб. Виктор схватил бумагу:

"Его высокоблагородию господину приставу Московского участка.

Должен обратить внимание Ваше на допущенные полицией безобразия: в доме, где я проживаю, производится еврейкой Цигель ночная продажа водки при содействии дворника и ночного сторожа, кои вечно пьяны. Надеюсь, что будут взяты строгие меры, в противном случае мною будет доложено лично г. градоначальнику о злостном попустительстве.

Ген.-майор в отставке - С. Федоров".