Его мысли были столь смутны и расплывчаты, что он просто не сумел бы их связать и описать. Он знал лишь одно: пусть его заберут из интерната и пусть Алик каким-либо образом исчезнет из его жизни. Для пущей надежности ему было бы лучше попасть под машину. Навсегда.

Ибо что мог Витя написать? Что ему плохо в интернате? Да как сказать... Витя был нормально обут и всегда сыт. Даже более того - за обедом он никогда полностью не съедал свою порцию: у Вити, очевидно, был слишком маленький желудок и первое, второе, третье туда просто не помещалось; да и готовили здесь гораздо разнообразнее и, в общем, вкуснее, чем дома. Скажем, здесь Витя мог сколько угодно есть гречневой каши, до которой он был большой охотник и которую никогда не ел дома, потому что гречки нельзя было купить в магазине; на полдник бывали пахнущие ванилином булочки, пирог с повидлом или же посыпанные сахарной пудрой слоенки; кроме того, большой выбор первых и вторых блюд, включая блинчики с мясом и блинчики с творогом, которые Витя тоже очень любил, - ну и так далее.

Дома Витя с мамой, как правило, питались супами из концентратов, макаронами, плавлеными сырками и кефиром. Хотя нельзя сказать, что Витина мама не умела готовить. Она великолепно готовила, но только иногда. А еще точнее, в те дни, когда к ним в гости приходил Алик. Но тогда кусок не лез Вите в горло. Он вяло жевал, совершенно не чувствуя вкуса маминой стряпни, поскорее вставал из-за стола и шел гулять, вернее, бродить.

Вернувшись, Витя забирался одетый в кровать, пил горячейший чай (Витя был большой мерзляк) и смотрел телевизор, если, конечно, передачи еще не кончились. На остатки маминого с Аликом пиршества он не мог смотреть. Правда, и остатков-то этих было чуть-чуть: Алик не жаловался на аппетит.