Мы говорили о Махарши, о его учении и его учениках, каждого из которых он знал превосходно.

Рядом со мной лежали некоторые книги, в том числе Бхагавадгита и Упанишады, из которых я любил приводить цитаты моим гостям. Я делал это по причине своего прошлогоднего опыта с брамином из Танжера, который сменил свой высокомерный настрой только после того, как я на одном дыхании перечислил ему названия главных Упанишад. К тому времени я еще не получил мощного урока авадхуты Тиртхамалайя!

Поскольку наш разговор перешел с Махарши на эти священные писания, я выбрал одну из моих книг и зачитал из нее отрывок, так как не обладал памятью индийцев, позволяющей все заучивать наизусть. Я добавил, что начал немного изучать санскрит с тем, чтобы лучше понимать эти тексты.

«И что пользы от всего этого? — спросил Харилал резко. — От всех твоих книг, всего того времени, потраченного на изучение разных языков! На каком языке ты общаешься с Атманом?»

Когда я попытался защитить свою точку зрения, он снова оборвал меня: «Забудь об этом! В действительности, кроме Атмана, что еще может существовать? А потому твой английский, санскрит и все остальное — разве могут они принести тебе пользу? Разве помогают они тебе общаться с Атманом, со своим Истинным Я. Ни одно из этих занятий не принесет тебе никакой пользы. Атман не имеет ничего общего как с книгами или языками, так и с любыми писаниями вообще. Он есть — и это все!»

«Я также, — продолжал он, — когда-то был помешан на книгах, однако так ничему и не научился из них. Теперь я ничего не читаю или же читаю настолько мало, что это ровно ничего не значит. Я оставил даже Гиту, чьи строки в прежние времена звучали в моем сердце подобно музыке. Я также больше не медитирую — Атман не имеет ничего общего с медитацией. То же самое я могу сказать о джапе, повторении божественных имен, о мантрах, молитвах, бхаджанах, о любом другом виде выражения преданности через моления и поэзию.