«В великом вожделении смирения… (человек) не понимает своего достоинства», — говорит блаж. Диадох (Д III, 13). Вне смирения нет любви. Любовь к Богу сливается со смирением перед Ним, и оба этих чувства делаются чувством единым, благодатным, а потому непостижимым.

«Никто не может выразить словами, что такое смирение, — говорит авва Дорофей, — и как оно рождается в душе… Душа, когда смиряется, приносит плод, и чем более приносит плода, тем более смиряется. Оттого святые, чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными… Смирение привлекает на душу благодать Божию» (Д II 605–606).

Любовь к Богу ставит человека на какое–то самое счастливое и в то же время самое последнее место. Вот почему Отцы, раскрывая нам богатство понятия веры, говорили, что «вера есть смирение» (авва Иоанн–пророк, В — 395). «Вера, — говорил Пимен Великий, — заключается в том, чтобы пребывать в смирении и творить милостыню» (От. — 327) (т. е. любовь).

Вера — смирение — это то же, что вера — любовь. Любовь и смирение неразрывны и их несет в себе истинная вера.

«Начало любви — богатство смирения, богатство смирения — полнота любви» (преп. Иоанн Лествичник, Д II — 515). «…Все святые, — говорит преп. Филофей Синайский, — от начала создания доныне облачались в это последнейшее святое одеяние Божие (т. е. в смирение)… Св. смирение праведно должно именоваться и Божественною добродетелию и Владычнею заповедию и облачением… Ангелы и все оныя светлыя Божественные силы проходят и хранят сию добродетель, ведая, каким падением пал возгордившийся сатана… Знаем мы и то, каким падением пал Адам из–за гордости» (Д III, 406–407).

Поэтому можно сказать, что христианство и в истории и в человеке начинается не только с любви, как сокровенного зеркала веры, но и с покаяния, со смиренного осознания своей вины — греха перед Богом.