Желание льгот - первый враг трудов во спасение; оно обнимает душу и тело. Только склонись на этот помысл - тысячи голосов подымутся из души и тела с предъявлениями прав на льготы и послабление. Это есть уже состояние искушения, из которого не выйдешь без борьбы. Борись же и побори, ибо, склонившись на него, расстроишь порядки свои, внесешь смятение в мысли и чувства, охладеешь, остановишься. А после этого пойдут позывы страстные, и, если не опомнишься, пожалуй, впадешь в обычные грехи свои.

Основа труженическому во спасение житию есть терпение. Терпение, в истинном своем виде, не колеблется ни о чесомже из сопротивных. Подобие ему - железо закаленное, адамант, утес среди волн. Но чтоб оно стало таким, ему должна предшествовать смерть внутренняя, или умертвие всему, кроме Бога и Божественного. Как мертвый ничего не чувствует, так и этот ничего не чувствует из того, что бьет его совне. Начало этому умертвию полагается в самом обращении грешника. Как новорожденное дитя, оно слабо вначале и растет вместе с возрастанием исправного нрава. Вместе с его ростом растут труды, растет и терпение. Отсюда выходит, что терпение не вдруг становится адамантовым. Ему предшествует иногда продолжительный период возрастания, в котором терпение сопряжено с чувством боли, тяготы и скорби, более или менее живым. Тут они бывают болезненны. В этом состоянии оно есть болезненное умирание себе и всему тварному для Бога.

И терпение искушается позывом на льготы. Чтобы меньше было таких позывов, не надо браться вдруг за тяжелые подвиги, а начинать с малых мер и восходить к большим, по примеру того, как сделал святой Дорофей с Досифеем в отношении к пище. Но есть же и предел, выше которого заходить нельзя: не выдержит тело. Так в отношении ко всем потребностям тела. В удовлетворении всех их есть своя наименьшая мера. Закон подвига здесь таков: дойдя до сей последней меры, установись в ней, так чтоб с этой стороны не быть уже более беспокоимым, а затем все внимание и весь труд обрати на внутреннее.