Мой бедный старый дом, помнишь ли ты жильца из квартиры № 8? Он стоит, спрятавшись за вяз, и с глухой тоской в глазах смотрит на два твоих окна на втором этаже. Окна занавешены, от них в темноту майского вечера струится свет — из левого окошка спокойный, голубоватый, из другого — красновато-тревожный. Там кухня. Интересно, мои уже отужинали? Мои… Да, хорошо возвращаться туда, где тебя ждут и будут тебе рады. А я вот поднимусь сейчас по деревянным скрипучим ступенькам, постучусь в знакомую дверь, а ее откроет незнакомый мужчина. Может, на нем даже будут мои тапки. «Вам кого?» — спросит он меня. А потом обернется и крикнет в глубину комнат: «Леночка, это, кажется, тебя». И до боли знакомый голос ответит: «Я вроде никого не жду». Елена всегда любила это слово — вроде. Когда заканчивала сложный перевод, бросала на пол авторучку, потягивалась, становясь сразу похожей на только что проснувшуюся домашнюю кошку, и говорила: «У меня вроде получилось». А когда я уходил из этого дома, лихорадочно покидав в сумку белье и книги, она тихо сказала, неизвестно к кому обращаясь: «Вроде бы все взял»…Два-три раза в год я писал длинные письма в стихах дочери, в конце которых глупо и неуклюже рифмовал:Я писать кончаю, Маша.Для меня ты — лучше всех.Как живет там мама наша?Ей горячий шлю привет.И все. И вместо обратного адреса — только прочерк и два слова: Николай Корнилов… А может, нет никакого чужого мужчины в моих тапочках, и откроет дверь тринадцатилетняя дочь — сначала отпрянет, а затем бросится мне на шею: «Папа вернулся!»Я взвалил на плечи рюкзак и шагнул из темноты навстречу двум горящим окнам.2.Даже погожими вечерами улицы Сердобольска были пустынны, что уж говорить о таких ненастных, как этот. Маша любила, выключив в своей комнате свет, встать у окна и, уперевшись локтями в подоконник, смотреть на маленькую тихую улочку.
