"Ба-ба-ба..." - стучало у Вандербуля в висках. Он отчётливо слышал, как ребята перестали дышать, как громыхает в кастрюле вода, как жалобно трётся о форточку занавеска. Как Люциндра считает с пулемётной скоростью, почти кричит:

- Раздватричетырепять!

Он выхватил руку из кастрюли. Шагнул к раковине. Генька уже открыл кран. Под холодной струёй боль опала. Ноги перестали дрожать.

"Может быть, зря, - медленно думалось Вандербулю, - может быть, я останусь теперь без руки". Но это его не пугало.

Рука набухала на глазах. Пальцы растопырились в разные стороны.

Люциндра заплакала. Лёшка Хвальба то открывал, то закрывал рот, словно жевал что-то горькое.

Шурик Простокваша подошёл к кастрюле, уставился в бурлящую воду. Поднял руку...

Генька оттолкнул его и выключил газ.

* * *

В больнице Люциндра кричала охрипшим голосом:

- Нам нужно без очереди! Несчастный случай случился.

Мальчишки почтительно мялись за Вандербулем. Рука у него обмотана полотенцем. Боль ударяет в локоть толчками, жжёт плечо, кривит шею.

Вандербулю было спокойно, словно свалилась с него большая забота, словно он победил врага беспощадно могучей силы.

Люди провожают его взглядами, в которых сочувствие и сострадание. А он улыбается. И сострадание переходит в обиженный шёпот;

- И чего улыбается? Может, ему руку отнимут...

А он улыбается.

Доктор - молодой парень - постучал карандашом по губе, попросил санитарку выйти и тогда спросил:

- Сколько держал в кипятке?

- Не знаю. Люциндра считала до пяти. Только быстро, по-моему.

- По-твоему...

Доктор заложил руки назад и заходил по кабинету.

- Ух, - говорил доктор, сжимая за спиной чистые-чистые пальцы. Глупость всё это.

"Хорошее дело быть доктором, - думал Вандербуль. - Доктору нужно всё понимать". Он улыбнулся врачу, и тот нахмурился ещё больше: наверно, застеснялся своего несолидного вида.